Из притоков ее замечательны: с правой стороны — известная уже нам Ситухе, затем Чжумтайза, Тяпигоу [Дяо-пи-гоу — соболиная долина.], Ното [Ното-хэ — енотовая река.], Вамбахеза [Вам-ба-хэ-цзы — черепашья река.] и Фудзин [Фу-цзинь — маньчжурское слово «фукэжин» — начало.], а с левой стороны — Хуанихеза [Хуан-ни-хэ-цзы — речка
желтой грязи.] и Вангоу [Ван-гоу — извилистая долина.].
Неточные совпадения
Звонок повторился с новой силой, и когда Лука приотворил дверь, чтобы посмотреть на своего неприятеля, он даже немного попятился назад: в дверях стоял низенький толстый седой старик с
желтым калмыцким лицом, приплюснутым носом и узкими черными, как агат, глазами. Облепленный
грязью татарский азям и смятая войлочная шляпа свидетельствовали о том, что гость заявился прямо с дороги.
Только что вы немного взобрались на гору, справа и слева начинают жужжать штуцерные пули, и вы, может быть, призадумаетесь, не итти ли вам по траншее, которая ведет параллельно с дорогой; но траншея эта наполнена такой жидкой,
желтой, вонючей
грязью выше колена, что вы непременно выберете дорогу по горе, тем более, что вы видите, все идут по дороге.
Ромашов вышел на крыльцо. Ночь стала точно еще гуще, еще чернее и теплее. Подпоручик ощупью шел вдоль плетня, держась за него руками, и дожидался, пока его глаза привыкнут к мраку. В это время дверь, ведущая в кухню Николаевых, вдруг открылась, выбросив на мгновение в темноту большую полосу туманного
желтого света. Кто-то зашлепал по
грязи, и Ромашов услышал сердитый голос денщика Николаевых, Степана...
Из переулка, озабоченно и недовольно похрюкивая, вышла свинья, остановилась, поводя носом и встряхивая ушами, пятеро поросят окружили её и, подпрыгивая, толкаясь, вопросительно подвизгивая, тыкали мордами в бока ей, покрытые комьями высохшей
грязи, а она сердито мигала маленькими глазами, точно не зная, куда идти по этой жаре, фыркала в пыль под ногами и встряхивала щетиной. Две
жёлтых бабочки, играя, мелькали над нею, гудел шмель.
С утра пошел дождь. Низкие черные тучи бежали по небу, дул сильный ветер. Сад выл и шумел, в воздухе кружились мокрые
желтые листья, в аллеях стояли лужи. Глянуло неприветливою осенью. На ступеньках крыльца чернела
грязь от очищаемых ног, все были в теплой одежде.
Постоялый двор превратился в трактир; верхний этаж обгорел, крыша стала
желтой от ржавчины, навес мало-помалу обвалился, но на дворе в
грязи всё еще валялись громадные, жирные свиньи, розовые, отвратительные.
Он лег, и перед глазами его стояли склянки с
желтыми ярлыками, и от них понятно стало, что все дурное, что он думал о Кате Реймер, — скверная и гадкая ложь, такая отвратительная и грязная, как и болезнь его. И стыдно и страшно ему было, что он мог так думать о той, которую он любил и перед которой недостоин стоять на коленях; мог думать и радоваться своим грязным мыслям, и находить их правдивыми, и в их
грязи черпать странную и ужасную гордость. И ему страшно стало самого себя.
Крестьянин обтер изнанкою своей полы
грязь с сапог отца Илиодора и прислонился к стенке, обрызганной
желтой, красной и черной красками; а Илиодор вступил в девичью и, помолясь, проговорил: мир дому сему!